“Не с чего - так с бубен!”
“Эта беззастенчивая карта... напоминает
скорее лечебницу для душевнобольных, чем выставку художественных произведений” - так встретили газеты открытую 10 декабря 1910 года Ларионовым и его товарищами выставку под названием “Бубновый валет”.Ее определяющие настроения оказались непосредственно связаны с интонациями ларионовской “солдатской серии”, с ее игровой лубочной эстетикой. Даже в названии выставки, как в фокусе, отразились и увлечение художника лубками, и характерные для него “приемы снижения”.
Начать с того, что из увлечения лубками вытекали сами ассоциации с игральными картами. Известно, что традиции рисунков на лубках и на картах на определенном этапе пересекались. Ларионов относился к картам как к одной из разновидностей “народных картинок”, и в его богатейшей коллекции лубков, собранной за годы хождений по “Сухаревским развалам”,были и игральные карты, которые в дофабричный период раскрашивались от руки.
Рисунки на картах сыграли свою роль даже и в момент, когда придумывали название выставки. “Я был у Ларионова и Гончаровой, - вспоминает А.В.Куприн, - сидели, рассматривали репродукции с картин французов. Ларионов взял в руки карту бубнового валета. Вот, почему бы не назвать нашу выставку, наше объединение "Бубновый валет"”. Интересно, что когда название это смутило товарищей, Ларионов прибег к аргументам опять-таки из истории рисунков на картах, утверждая, что на итальянских картах эпохи Возрождения бубновый валет изображался с палитрой в руках и что, следовательно, бубновый валет - художник. На самом деле, конечно, это была одна из типичных ларионовских мистификаций, ибо на картах эпохи Возрождения не существовало еще и самой фигуры бубнового валета.
С рисунками на картах оказалась связанной и выставочная афиша 1910 года. По словам А.В.Лентулова, она была выполнена за день до открытия выставки художником А.А.Моргуновым. “Моргунов сделал в середине холста по циркулю круг, который в центре слегка сдвинул, и в каждой из половин нарисовал бубнового валета, одного вверх головой, а другого вниз, как это есть на картах. Поле было покрыто оранжевым цветом, черными буквами написано: “выставка картин Б
.В.” [“Бубнового валета”]. Идущему по улице и читающему эту вывеску вполне могло показаться, что здесь не только картины, но и что-нибудь вроде игорного дома”.И все же перекличка рисунков на лубках и на картах еще не раскрывает нам сути. Чем определялся выбор фигуры “Бубнового валета”? Думая об ассоциациях,вызываемых этой фигурой, приходишь к выводу, что связи были гораздо более глубокими.
Наиболее аргументированная версия происхождения названия содержится в “Воспоминаниях” Лентулова. “Вопрос о наименовании выставки принял очень острый оборот, и мы с Ларионовым долго и много придумывали целый ряд названий и, наконец, решили назвать ее “Бубновый валет”, что не символизировало ничего, но скорее вызвано лишь теми соображениями, что слишком много в то время и изощренно придумывали разные претенциозные названия: “Венок Стефанос”, “Голубая роза”, “Золотое руно” и пр. Поэтому как протест мы решили: чем хуже, тем лучше, да и на самом деле, что может быть нелепее “Бубнового валета”? Я сам первоавтор этого названия долго колебался и волновался, пока мои более решительные товарищи, и главным образом Ларионов, не взяли верх”.
Тут интересно указание на соавторство Ларионова и Лентулова. Однако оно не подтверждено другими участниками. Не говоря уже о показаниях Ларионова, категорически заявившего в одном из интервью 1911 года, что честь изобретения названия принадлежит ему, нетрудно сослаться и на другие источники, например на только что процитированные записки Куприна, указывавшего на Ларионова как на единоличного автора “Бубнового валета”.
Любопытнее в лентуловских воспоминаниях другое. Это его слова о противопоставлении придуманного наименования привычно-символистским “венкам стефанос” или “голубым розам”, а главное - выдвинутый молодыми живописцами тезис “чем хуже, тем лучше”. Вот здесь-то и заключалась вся “соль” названия, и именно этими соображениями, конечно, и руководствовался Ларионов, изобретая вызывающую афишу для выставки художественной группировки.
Дело в том, что Лентулов, очевидно, запамятовал (его “Воспоминания” писались уже в 1930-е годы), а возможно, и раньше не отдавал себе отчета в первоначальном смысле выражения “Бубновый валет”, которое, конечно, было известно его изобретателю Ларионову. На языке французского разговорного обихода, начиная с XVII столетия,
“бубновый валет” (valet de carreau) - это мошенник, плут, человек, не заслуживающий уважения. Именно в таком значении эта кличка проскальзывает в мольеровской “Любовной досаде”, где в устах героини комедии звучит как насмешливое прозвище. Нетрудно привести доказательства и того, что подобное словцо было вполне известно и, быть может, даже “в ходу” у русских образованных сословий, знакомых с французской литературой. Так, Ганя Иволгин из “Идиота” Достоевского в разговоре с князем Мышкиным о Настасье Филипповне употреблял его без всяких пояснений: “Она всю жизнь будет меня за валета бубнового считать... и все-таки любить по-своему, она к тому приготовляется, такой уж характер”. Тут же рядом, почти как синоним, идет и “подлец”: “Что они меня все вслед за нею подлецом называют?” Интересно и то, что когда позднее Т.Щепкина-Куперник - знаток французского и русского языков - переводила на русский язык “Любовную досаду” Мольера, она не сочла необходимым приискивать французскому выражению соответствующую русскую идиому, а так и написала: “Оставь в покое нас, бубновый ты валет!”Возможно, однако, что не менее важную роль, нежели исконное значение выражения, сыграли для Ларионова и некоторые дополнительные смысловые ассоциации, соединявшиеся с подобным словцом в культурном российском обиходе. Оно прежде всего ассоциировалось с “бубновым тузом” - квадратной нашивкой на спине арестанта-каторжника, с давних пор служившей предметом насмешливой и вместе зловещей бытовой символики. А рядом шло выражение
“червонный валет”, окрашивавшее придуманного для выставки “бубнового валета”, пожалуй, в еще более явные “уголовные” тона.Этот “червонный валет” появился в России с легкой руки французского бульварного романиста Понсон дю Террайля, книжка которого “Клуб червонных валетов” была переведена на русский язык еще в 60-е годы XIX века. Дю Террайль повествовал о похождениях шайки шантажистов и мошенников, спекулирующих на чужих любовных тайнах и разбивающих сердца и семьи в великосветских кругах Парижа. На русскую читающую публику роман произвел потрясающее впечатление. Почему-то особенно воспринималась не столько галантная, сколько уголовная сторона романа. Об этом говорит хотя бы тот факт, что один из громких уголовных процессов, проходивших в 1870-е годы в Москве, так и назван был газетчиками “Процесс червонных валетов”. На процессе было объединено в одно гигантское дело множество мелких дел всевозможных аферистов и мошенников, следствие велось в течение нескольких лет и широко воспроизводилось в газетах. Подсудимые и их адвокаты публично жаловались, что, окрестив процесс “Процессом червонных валетов”, журналисты придали ему такую неумеренную огласку, какой сами преступления вовсе и не заслуживали.
С этих пор - и на долгие годы - выражение или, вернее, кличка “червонный валет” утвердилась не только в обиходной речи, но и в большой литературе и публицистике. Для Салтыкова-Щедрина с этим словцом соединялось представление о воре новейшей формации, умеющем выглядеть одновременно и “обворожительным молодым человеком”, фигура “червонного валета” олицетворяла для него дух продажности и пьянства, торжествовавший по мере распространения варварского русского кап